«Служить только народу» Что на Руси называли властью, почему ее считали даром свыше и при чем тут воля Божья?

В самом общем смысле власть — это способность принимать обязательные для других решения и добиваться их исполнения. Властные отношения возникают там, где есть по меньшей мере две стороны: одна повелевает и реализует свою волю, другая подчиняется ей добровольно или вынужденно.

Поэтому власть не сводится к государству и проявляется в самых разных сферах социальной жизни, где есть асимметрия отношений и неравенство статусов — будь то семья, армия, церковь или корпорация. Но государственная власть обладает уникальной спецификой: именно государство устанавливает общеобязательные правила поведения (законы) и обладает монополией на легитимное физическое принуждение для обеспечения своего господства.

Подчинение может возникать по разным причинам: из-за применения силы или страха перед угрозой ее применения, из признания авторитета или законности установленного порядка, в силу обычаев и традиций, надежды на поощрение или спасение, а также из-за зависимости от ресурсов или идеологического воздействия.

При этом важно различать сам феномен власти и представления о ней. Власть имеет социальную и психологическую природу — это реальные отношения господства и подчинения. Однако в разные эпохи меняются и способы говорить о власти, и сами формы ее осуществления — конкретные практики управления, институты, техники контроля и формы подчинения. Иначе говоря, власть существует всегда, но ее понимание и устройство не остаются неизменными и исторически развиваются.

По словам политолога, руководителя научного совета Центра политической конъюнктуры (ЦПК) Алексея Чеснакова, в российском социокультурном контексте понятие «власть» никогда не было нейтральным техническим термином, который можно свести к набору институтов и процедур.

Через это понятие осмыслялись границы допустимого принуждения, мера ответственности правителя, характер взаимоотношений государства и общества, устройство государства и место человека в нем.

Как показывает «Словарь древнерусского языка» Измаила Срезневского 1893 года, слово «власть» изначально соединяло несколько смыслов: оно могло обозначать силу и могущество, господство, право действовать, распоряжаться и повелевать.

«Словарь древнерусского языка (XI-XIV веков)» уточняет это смысловое поле. В древнерусских источниках источниках слово «власть» употреблялось в нескольких значениях:

• область, княжество, государство (территория, находящаяся «под властью»);
• владение и собственность (то, чем можно распоряжаться);
• господство и владычество;
• сила и могущество (способность принуждать и действовать);
• право и возможность что-либо делать;
• люди, облеченные властью.

Форма «власть» закрепилась под влиянием церковнославянской традиции. Наряду с ней в древнерусской письменности употреблялось слово «волость», обозначавшее территориальное владение, а также власть и господство над ним. Долгое время эти смыслы были связаны: власть мыслилась не как отвлеченная функция, а как власть на определенной земле, с правом распоряжаться тем, что находится «под властью».

Этимологически слово «власть» восходит к праславянской основе *vol- / *vold-, связанному с идеей обладания и владения. От него происходят «владеть», «волость» и родственные формы в славянских языках: болгарское власт, сербохорватское vlȃst, чешское и словацкое vlast (родина или отечество) и польское włość (земельное владение, край, отчизна, земля). Во всех случаях власть связана с владением, землей и правом распоряжения.

В древнерусских и церковнославянских текстах «власть» переводила греческие exousía (полномочие, право действовать) и krátos (сила и могущество), а также arkhé (начало, авторитет) и dynasteía (доминирование, господство).

Слово употреблялось и в религиозном, и в светском контексте. В библейских текстах власть понималась как высшее право распоряжаться землей и человеком. Отсюда формулы: «Дана ми есть всяка власть на небеси и на земли» и «Не имаши власти на нас». В летописных и юридических текстах власть могла означать право на действие, управление территорией или распоряжение людьми и имуществом.

Таким образом, с самого начала слово содержало внутреннее напряжение. С одной стороны, власть была связана с силой, могуществом и способностью принуждать. С другой — с признанным правом действовать, судить, управлять, держать порядок, распоряжаться людьми, землей и имуществом.

Представления о власти менялись вместе со становлением Московского царства. Речь шла не только о собирании земель и усилении московского государя, но и о создании нового языка власти. В нем великий князь постепенно начал осмысляться как царь, наследник христианского Рима и правитель всей Русской земли.

В XV-XVI веках само слово «господарьство» означало прежде всего не территорию, а саму власть и господство правителя. Сам титул «господарь» означало господин, владелец, что подчеркивало личный характер власти. Со временем значение стало смещаться. «Господарьством» (а затем и «государством») начали называть не только саму власть государя, но и то, на что она распространялась, — подвластные ему земли и людей, а затем и устойчивую форму организации власти.

Похожий смысловой сдвиг происходил не только в русской традиции. Как показывал историк Квентин Скиннер, в западноевропейском политическом языке слова status и state (статус и государство) тоже сначала были связаны с положением правителя. Позднее им начали обозначать уже не только личную власть, но и территорию, политическое целое, которым он управляет, а затем — аппарат управления, отделенный от личности государя.

Историк Сергей Платонов писал, что власть государя в Великом княжестве Московском имела патримониальный характер, поскольку она выросла из вотчинных прав и понятий. Государство воспринималось как продолжение вотчины князя — владение, которым правитель распоряжается как верховный хозяин.

Отсюда знаменитая формула Ивана Грозного: «Жаловати есмы своих холопей вольны, а и казнити вольны же есмы». Ее не стоит понимать буквально, речь идет не о «рабстве» знати. В языке московской придворной культуры слово «холоп» могло быть формулой лояльности: подданные, включая бояр, именовали себя холопами государя, подчеркивая личную зависимость от государя. Современные исследователи, в частности Маршалл По, отмечают, что это была символическая форма самовыражения, характерная для московской политической культуры, а не точное описание правового статуса людей при дворе.

Со временем это представление усложнилось. Уже в XIV веке власть воспринимают не только как личное господство, но и как обязанность удерживать и защищать подвластные земли. Борьба с Ордой и расширение власти московских князей меняли их статус и закрепляли за ними роль защитников и собирателей русских земель.

К патримониальному основанию добавилось еще одно измерение — власть как ответственность за удержание и защиту подвластного пространства. Связка «власть — порядок — защита» постепенно стала центральной. Подчинение начало восприниматься не только как акт повиновения, но и как условие сохранения целого.

Религиозная традиция усилила это понимание.

Царь рассматривался не только как правитель, но как хранитель порядка в мире, где всегда возможна смута. Власть была не просто правом приказывать, а обязанностью удерживать страну от распада. Позднее эту мысль сформулировал историк Николай Карамзин: «Мудрость целых веков нужна для утверждения власти: один час народного исступления разрушает основу ее, которая есть уважение нравственное к сану властителей».

Сакрализация усиливала традицию персонализации власти. Даже при наличии боярских дум, приказов и управленческих структур именно фигура государя воспринималась как носитель окончательного решения.

Одновременно формировалось представление о власти как стоящей над частными интересами и социальными группами. Она мыслилась не как арбитр между равноправными субъектами, а как выражение интересов государства в целом. Отсюда — ощущение автономности власти по отношению к обществу и представление о ней как о силе с собственной исторической миссией.

Правовые памятники Русского царства — Судебники 1497 и 1550 годов, Соборное уложение 1649 года — распределяли власть внутри иерархии, но не ставили закон выше нее. Закон мыслился как выражение воли государя и установленного порядка, а не как внешнее ограничение власти.

В XVIII-XIX веках власть в Российской империи становилась все более институциональной. Петровские реформы создали регулярную систему центрального управления: Сенат, коллегии, единые правила службы и делопроизводства, устойчивые административные процедуры.

При Петре I власть монарха была осмыслена как суверенная. Ликвидация патриаршества и учреждение Синода обозначили независимость царя от духовной власти.

При этом речь шла не о секуляризации в современном смысле: церковь не отделялась от власти, а включалась в нее. По «Духовному регламенту» 1721 года власть государя описывалась в религиозных категориях — как имеющая высшее, божественное основание. Как прямо утверждалось в документе, «Монархов власть есть Самодержавная, которым повиноватися Сам Бог за совесть повелевает».

В конце XVII — начале XVIII века в Российскую империю пришел новый язык для описания политической реальности. Просвещенная публика познакомилась с естественно-правовой теорией происхождения государства — прежде всего через переводы немецкого юриста Самуэля Пуфендорфа. В ее рамках государство понималось как результат рационального порядка: люди, обладающие врожденными правами, объединяются ради безопасности и общего блага, передавая власти право действовать от имени всего политического целого. Соответственно, власть определялась как «высочайшее повелительство» (лат. Summum Imperium) — верховное право управлять от имени политического целого.

Вся полнота государственной, законодательной и исполнительной власти безраздельно принадлежала монарху. Его воля имела статус закона. Однако рядом с языком самодержавия постепенно закреплялся другой язык — закона, форм правления, подданства, общего блага и ответственности власти. В публицистике и правовой мысли XVIII-XIX веков нередко обсуждали, ради чего существует власть. В этом контексте Екатерина II подчеркивала моральное измерение самодержавия, замечая, что «власть без доверия народа ничего не значит».

Одновременно менялась и сама практика власти: она все чаще действовала не только через указы и наказания, но через повседневное регулирование жизни — норм, привычек и поведения. Еще с XVII века складывалась особое дисциплинарное измерение власти: сначала через церковь и контроль над религиозной жизнью, затем, с заимствованием европейской «полицейской науки», — через государство.

При Петре I и его преемниках власть стремилась не только управлять, но и формировать «правильного» и полезного подданного. К концу XVIII века это оформилось институционально. Устав благочиния 1782 года закрепил представление о государстве как силе, отвечающей не только за порядок, но и за «добронравие».

Внимание власти смещалось: от оценки того, какие подданные, — к контролю над тем, как они живут и действуют. Полиция следила не только за преступлениями, но и за образом жизни — от поведения в общественных местах до соблюдения моральных норм. Наряду с городской полицией формировались и другие практики повседневного управления: регулирование городской среды, забота о гигиене, первые кампании вакцинации и развитие школьного образования. Эти практики были объединены общей логикой: обеспечение безопасности, экономического благополучия и высокого нравственного состояния общества рассматривались как взаимосвязанные задачи власти.

При этом Российская империя не была монолитным организмом. Различие правовых режимов, сословных порядков и региональных практик делало систему власти асимметричной. Государство не обладало полной монополией на повседневное регулирование жизни. Власть существовала не только в указах и учреждениях, но и в устойчивых социальных практиках — в повседневных отношениях подчинения и господства.

Так в имперский период сложилось двойственное понимание власти:

• с одной стороны — самодержавная воля царя;
• с другой — все более сложная система институтов, законов и управленческих механизмов.

Советский период стал самым радикальным этапом переосмысления власти. Формально он начался с полного разрыва с прошлым — отказа от монархии, сакральности и династического принципа.

Однако при всей декларативной новизне советская модель унаследовала важную черту прежней традиции: концентрацию верховного решения в одном центре. Только теперь это оправдывалось не божественной волей и не историческим правом династии, а марксистско-ленинской доктриной — «законами классовой борьбы».

В марксистской логике власть — это прежде всего инструмент. Не ценность сама по себе, а средство исторической борьбы для перехода к социализму.

Советская власть была названа средством «подавления буржуазии, уничтожения эксплуатации человека человеком и водворения социализма, при котором не будет ни деления на классы, ни государственной власти». Было введено понятие «революционной законности», допускавшего действия вне прежних правовых рамок. Владимир Ленин прямо писал о диктатуре пролетариата как о власти, «не связанной никакими законами».

Одновременно расширились границы государственной власти. Ее функции вышли за рамки традиционного политического управления, охватив экономику, образование, культуру и повседневную жизнь советских граждан. Национализация собственности, централизованное планирование и политика «военного коммунизма» превратили государство в монопольного распорядителя всех ресурсов.

Советское государство требовало от общества не просто политической лояльности, а тотального признания партийной доктрины как единственной научной и моральной истины. Идеология при этом стала ключевым источником легитимации. Власть оправдывалась «научностью» марксизма и объективностью исторических законов.

Власть определяла допустимые идеи, «правильные» версии истории и нормы поведения. Одновременно усилилось и дисциплинарное измерение: советская власть действовала не только через репрессии, но и через повседневный контроль, нормирование поведения и формирование «правильных» установок. Школа, завод, армия, партийные и комсомольские организации стали каналами воспроизводства власти. Подчинение было встроено в повседневность.

При этом формально власть объявлялась коллективной и коллегиальной.

Но уже в 1920-е годы произошло сращивание партии и государственных структур в единую вертикаль. Постепенно сложилась номенклатурная система назначения кадров. Ключевые должности в государстве утверждались партийными комитетами. Фактическое управление было сосредоточено в руках партийной верхушки. Управленческий аппарат превратился в особый слой, заинтересованный прежде всего в сохранении власти.

К концу 1930-х годов система приняла форму персонализированной диктатуры. Ключевые решения было сконцентрированы в руках Иосифа Сталина, политбюро постепенно утратило самостоятельность.

В годы Великой Отечественной войны модель временно изменилась. Создание Государственного комитета обороны в июне 1941 года усилило элементы коллективного управления. Однако после войны эта конструкция была демонтирована, и власть вновь сосредоточилась в одних руках.

В послевоенные десятилетия репрессивность ослабла, но структура осталась прежней. Закон оставался инструментом власти, а не ее ограничителем. Плановая экономика и государственная собственность сделали власть главным распределителем ресурсов — источником как возможностей, так и дефицита.

В позднем СССР власть стала менее персонализированной, но не менее централизованной. В брежневскую эпоху она все больше действовала через партийно-государственный аппарат: Политбюро, ЦК, министерства и систему планового управления. Генеральный секретарь оставался первым лицом в системе, но ключевые решения оформлялись как решения партийного руководства. До поздней Перестройки КПСС сохраняла не только политическую монополию, но и право задавать официальный язык советской идеологии.

Начало 1990-х годов стало периодом резкого ослабления центральных институтов как безусловного ядра политической жизни. После распада СССР институты оказались фрагментированы, ответственность размыта, а само государство на время утратило прежний статус гаранта порядка и безопасности.

Постепенно в политической системе закрепились принципы народного суверенитета, разделения ветвей власти и правового государства. Конституционно власть была объявлена производной от народа и ограниченной законом. При этом в дальнейшем государственное развитие пошло по пути восстановления управляемости и централизации — в логике, хорошо знакомой российской традиции.

В начале 2000-х годов в России оформилась вертикально организованная модель управления. Принятие ключевых решений переместилось в федеральный центр, а регионы были встроены в единую управленческую иерархию. Построение «вертикали власти» обосновывалось стратегической потребностью в преодолении хаоса, стабильности, укреплении суверенитета и сохранении территориальной целостности государства.

Архитектура современной власти сочетает развитые институты с сильным президентским центром. Государственные решения проходят через сложную систему органов и процедур, но политическая ответственность и ожидание результата концентрируются вокруг главы государства.

Федеральный центр сохраняет ведущую роль в политической системе. Именно на этом уровне задаются общие правила, распределяются ключевые ресурсы и определяются стратегические приоритеты развития государства.

При этом власть опирается на правовые и процедурные формы легитимации — выборы, Федеральное Собрание (парламент), суды и нормативное регулирование. Одновременно усиливается управленческий и технологический аспект: цифровые системы, контроль исполнения решений, показатели эффективности становятся инструментами повседневного администрирования.

Особую роль играет и символическое измерение. Власть выступает производителем смыслов. Формирование официальных интерпретаций истории, образов будущего и представлений об угрозах стало частью политической практики.

В публичной риторике власть связывается прежде всего с ответственностью за страну и защитой ее суверенитета.

В современной России власть устроена как сложная система институтов, но в политической практике сохраняется выраженный центр ответственности. К нему обращены ожидания по ключевым решениям, координации разных уровней управления и обеспечению общего курса государства.

Кандидат юридических наук, доцент Школы философии и культурологии факультета гуманитарных наук НИУ «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ) Александр Марей отметил в разговоре с «Лентой.ру», что сакральность власти — не исключительно русская особенность. Это общехристианская установка, восходящая к посланию апостола Павла к Римлянам: «Нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены».

Однако в христианской традиции сакральность не означала безусловного подчинения. Повиновение власти допустимо до тех пор, пока ее повеления не ведут к греху. Отсюда в европейской правовой традиции возникла идея личной ответственности: человек отвечает не только перед государством, но и перед Богом. Именно эта линия впоследствии привела к формированию представления о субъективной вине — внутреннем измерении поступка.

В восточнохристианской традиции через «Беседы на Послание к Римлянам» Иоанна Златоуста появился и образ катехона — субъекта, удерживающего мир от распада.

В таком понимании власть — это не только право повелевать, но и обязанность удерживать порядок, сдерживать хаос.

При этом говорить о самостоятельной «русской теории власти» для XVIII-XIX веков было бы неверно, подчеркнул Александр Марей. Это время активного освоения европейской философии и права.

В русскую правовую традицию постепенно вошло модерное понимание власти как волевого отношения между людьми — как акта повеления и подчинения. Эту линию в конце XIX — начале XX веков развивали, в частности, правоведы Борис Чичерин, Габриэль Шершеневич и Лев Петражицкий.

При этом в русской мысли власть часто понимали через категории ответственности и служения. Борис Чичерин видел в ней выражение высшего общественного порядка.

При этом он подчеркивал, что власть не может быть устойчивой, если она опирается только на принуждение или формальный закон. Ее прочность зависит от признания со стороны подчиняющихся.

Эта линия — власть как морально оправданный центр политического целого — получила развитие и у Ивана Ильина. Для него власть была не столько правом управлять, сколько обязанностью служить общему интересу.

В этой логике власть — это ноша, а не привилегия, и требует не только силы, но и морального оправдания — перед обществом и историей.

Более трагическое измерение этой теме придал Николай Бердяев, обращавший внимание на парадоксальное отношение русского общества к власти. По его мысли, речь шла не о стремлении самому обладать властью, а о желании передать ей ответственность и тяжесть принятия решений.

Таким образом, в русской традиции долго сосуществуют две линии:

• христианское (сакральное) понимание власти как удержания порядка, служения и ответственности перед Богом — отсюда ожидание, что власть должна иметь нравственное оправдание;
• модерное понимание власти как отношения господства и подчинения — способность принимать обязательные решения и добиваться их исполнения.

Политолог Алексей Чеснаков рекомендует:

• Валерий Ледяев. Социология власти: теория и опыт эмпирического исследования власти в городских сообществах. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2012;
• Борис Успенский. Царь и патриарх: харизма власти в России. М.: Языки русской культуры, 1998;
• Ричард С. Уортман. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии. М.: О.Г.И., 2002;
• Михаил Хазин, Сергей Щеглов. Кризис и власть. Т. 1-2. М.: Рипол Классик, 2023;
• Давид Фельдман. Терминология власти: советские политические термины в историко-культурном контексте. М.: РГГУ, 2006.