«У нас нет других людей» Тысячи россиян возвращаются с СВО. Что ждет их в мирной жизни?

Пока весь мир ждет окончания спецоперации России на Украине, свыше 700 тысяч российских военных остаются на фронте. Среди них не только мобилизованные, но и те, кто подписал контракты на военную службу, в том числе из мест лишения свободы. Вопрос возвращения ветеранов к мирной жизни стоит на повестке дня, и говорить об нем нужно больше на всех уровнях, считает Даниил Туленков, бывший боец специального штурмового отряда Минобороны «Шторм Z», ушедший на фронт из уральской колонии, автор автобиографической книги «Шторм Z. У вас нет других нас» о событиях лета-осени 2023 года в Запорожье, блогер. «Лента.ру» поговорила с ним о перспективах ветеранов в мирной жизни, возможностях социализации и необходимой помощи.

«Лента.ру»: Что происходит с человеком, который возвращается из зоны боевых действий в мирную жизнь? Что он приносит с собой с войны?

Даниил Туленков: Я сторонник теории, что войны, как и многие стрессовые ситуации, не открывают в человеке что-то новое. Наоборот, они раскрывают и усугубляют, развивают то, что уже заложено. Так что очень многое зависит от того, с каким базисом человек там оказался, насколько этот базис деструктивен или позитивен.

Безусловно, пребывание в зоне боевых действий с высокой долей вероятности не пойдет на пользу людям, имеющим негативный фундамент в своей психике, в своем социальном поведении. Не надо изображать из себя страуса, засовывать голову в песок и повторять благоглупости, что, дескать, участие в боевых действиях может как-то позитивно повлиять на человека, исправить его, помочь ему пройти катарсис. К сожалению, это далеко не так. Если у человека есть предрасположенность к тому, чтобы действительно как-то преобразиться, это произойдет. Но очень много людей изначально имеют, выражаясь образно, фигу в кармане, камень за пазухой, и такие люди ожесточатся, озлобятся, и ожидать чего-то хорошего от них в данном случае не нужно.

Тем не менее, наверное, будет что-то общее у тех, кто вернется из зоны боевых действий? Например, психологи часто говорят о том, что опыт боевых действий влечет за собой ПТСР.

Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), безусловно, имеет место. Но по своему опыту, в том числе по опыту общения с людьми, вернувшимися из зоны боевых действий, я часто вижу, что эти четыре буквы начинают использоваться как ширма для девиантного и асоциального поведения. То есть человек полагает, что, прикрываясь буквами ПТСР, он может творить любую дичь, к нему должны относиться с пониманием и «входить в положение».

Другое дело, что любая стрессовая ситуация все равно оставляет отпечаток на человеке. Но здесь играет роль, сколько времени человек провел в зоне боевых действий, насколько он целым оттуда вышел, — то есть с руками, с ногами или без, чем он там занимался, потому что не все участвуют именно в интенсивной фазе боевых действий, на войне очень много специальностей востребовано. Соответственно, у людей отпечаток от войны складывается индивидуально, в зависимости от этих трех основополагающих факторов. А четвертый фактор — это то, с чего мы начали, то есть фундамент человеческой личности.

Если мы говорим о каких-то социально опасных явлениях, то проявляет себя в них не среднестатистический ветеран, а именно меньшинство. Но как это меньшинство вычленять среди общей массы возвращающихся и по какой схеме с ними работать — уже другой вопрос. Но он носит сугубо организационный характер — через какие институты будет и будет ли вообще проходить работа с возвращающимися людьми?

У тех, кто вернулся вместе со мной в конце января 2024 года, судьба сложилась совершенно по-разному: кто-то пропал в течение нескольких месяцев, погрузившись в объятия зеленого змия и алкогольного омута; кто-то социализировался и даже сделал какое-то подобие карьеры в гражданских структурах; кто-то понял, что найти себя в гражданской жизни не сможет, подписал контракт и вернулся в зону СВО. Это абсолютно разные типажи и разная модель поведения.

Люди, завербованные в местах лишения свободы, станут или, может быть, уже стали большей группой риска какого-то проблемного возвращения, учитывая их прежний опыт?

Во-первых, сама масса спецконтингента неоднородна именно с точки зрения социальной опасности. Есть осужденные за насильственные преступления — грабеж, разбой, убийство. Это одна категория. Но есть и другие категории: лица, совершившие преступления ненасильственного характера, например допущение смерти при ДТП, мелкая коррупция или превышение полномочий сотрудниками правоохранительных органов. Там, где я проходил службу, бывших сотрудников силовых структур было 20-25 процентов. И там у людей совершенно другой бэкграунд. Это не расписные купола, звезды и все тому подобное — это другой контингент, другой подход к жизни и социальная опасность там совсем другая. То есть с высокой долей вероятности взяточник, которого из кабинета горадминистрации увезли в СИЗО, резать бабушек за пенсию не пойдет.

Кого вообще забирали на фронт из мест лишения свободы? Была ли какая-то градация по тяжести преступлений?

Когда я уходил на фронт, в 2023 году, у ФСИН были поставлены довольно жесткие рамки набора. С большей готовностью брали лиц, не имеющих за спиной каких-то ужасных деяний. Потом, по мере дефицита кадров критерии набора стали ослаблять. Более того, в зоне проведения СВО спецконтингент распределялся уже армейским руководством: в каком-то подразделении процент «экономических» и в целом «ненасильственных» был больше, в каком-то превалировал контингент с тяжелыми насильственными преступлениями в бэкграунде. И использовались эти подразделения по-разному.

По опыту моей роты, именно осужденные за ненасильственные преступления составляют большинство тех, кто вернулся. Возможно, это и сказалось на более легкой социализации моих товарищей, на том, что у нас не было жестких рецидивов, связанных с преступлениями против личности. Да, кто-то превратился в маргинала, кто-то вернулся на СВО. Но такого, чтобы человек приехал и сотворил ужасные вещи, не было.

Все сводится к тому, что возвращаются более приспособленные к социализации люди — по крайней мере, так было в начале кампании. Сейчас, конечно, ситуация уже носит другой характер как в плане набора, так и в плане возвращения. Например, я проходил полугодовой контракт, по окончании которого вернулся домой, а сейчас люди остаются до конца СВО.

Поэтому возникает вопрос, много ли спецконтингента вообще вернется из последующих наборов? Насколько глубокие психологические травмы нанесет изначально социализированным людям ход боевых действий? Не превратятся ли в ужас, летящий на крыльях ночи, люди, у которых никаких предрасположенностей к насилию не было в начале кампании?

И что вы думаете по этому поводу?

С какими общими проблемами будут сталкиваться те, кто вернется в мирную жизнь после окончания СВО?

Это поиск себя в этом мире, ощущение своей ненужности, невостребованности, философские вопросы типа «Во имя и ради чего это все было?», разочарование в идеализируемой картинке и ее несоответствие серой реальности, которая будет здесь. Это я могу сказать по своему примеру: находясь там, ты неизбежно добавляешь красок в палитру мирной жизни. Человеческая психика включает предохранители, которые отщелкивают негативные вещи. Так что чем больше тебя нет дома, тем больше ты начинаешь идеализировать то, что там осталось.

Человек может себя просто не найти. И если сейчас многие из нашего набора подписали контракт с Минобороны и вернулись обратно, то куда они пойдут по окончании боевых действий? Если они не найдут себе то окошко, в которое могли бы выскочить посреди войны домой, то это создаст ощущение тупика.

Что нужно делать, чтобы не доводить до этого?

Безусловно, необходимо прогонять ветеранов через психолога, в добровольно-принудительном порядке. Нужно понимать, что от конкретного индивидуума можно ждать.

Самым глупым решением будет оставить все на самотек в надежде, что оно само утрясется, что семья поможет и все тому подобное. Практика и у нас, и за рубежом говорит, что иногда проблемы лежат так глубоко, что без помощи специалиста их преодолеть невозможно. Я уверен, что организовать такую помощь в конечном итоге будет дешевле, чем разгребать последствия. Есть много волонтерских организаций, которые готовы на себя такой труд взять, но им тоже надо помочь, например предоставить помещение, и тогда они будут работать с людьми.

Вы упомянули психологическую помощь, но в России, особенно среди мужчин, до сих пор существует предубеждение в отношении таких специалистов. И как заставить таких мужчин, тем более спецконтингент, пойти к психологу?

Как раз у спецконтингента предубеждений против психологов нет. Практически все еще за решеткой проходят через психолога, и многие понимают, что это не такая уж и благоглупость, что в этом нет ничего страшного или унизительного для мужского достоинства, а главное, что это работает. Так что со спецконтингентом проблем будет гораздо меньше, чем с простым дядей Ваней из деревни, который думает, что настоящие мужики к психологам не ходят, а берут водку и идут к друзьям в гараж.

При этом таких людей на фронте значительно больше, чем спецконтингента?

Конечно, в том-то и дело, большинство действительно имеет предубеждения. Вопрос в том, каким образом доводить до людей, что это нужно в первую очередь им самим. Например, сегодня мне попалась на глаза памятка для жен участников СВО, где очень хорошо расписаны симптомы того или иного расстройства, на каком этапе и как нужно реагировать, каким образом воздействовать на человека, чтобы не заставить, а убедить его обратиться к психологу, а в запущенных случаях даже к психиатру.

Получается, там, где невозможно воздействовать напрямую на пациента, есть смысл пытаться зайти через родных и близких. В любом случае должна быть социальная реклама этих вещей, чтобы после всех неприятных инцидентов — и речь не только о криминале, но и о суицидах, — можно было бы сказать, что хотя бы какие-то меры были приняты. Я понимаю, что они не дадут эффективность на 100 процентов, но нельзя пускать это на самотек.

И надо понимать, что те люди, которые оказались на фронте в 2022 году — это совершенно не те ветераны, что вернутся. Они столкнутся с проблемами — это факт. Это будет и обида на общество, и непонимание, чем жить дальше, и утрата веры в себя, в собственную способность жить дальше, потеря смысла жизни. И все эти проблемы, если их вовремя не решить, будут приводить к негативным последствиям — от депрессии до тяжелых срывов.

Социологи утверждают, что семья играет критически важную роль в адаптации ветеранов боевых действий к мирной жизни. С чем этим семьям предстоит столкнуться? Как должны будут вести себя эти семьи со своими ветеранами?

Близкий ветерана всегда должен понимать, что к нему возвращается не тот человек, который уходил. Его не надо бояться, его не надо демонизировать, не надо от него бежать, закрываться, ждать чего-то плохого. Надо просто понимать, что это другой человек.

За ним, конечно же, не надо ходить по пятам и следить как за душевно больным, но наблюдать нужно. Нужно понимать, что человек имеет определенную непредсказуемость, но ему нельзя этого показывать, потому что мнительность тоже имеет место. Так же, как и ранимость: позиция «вы тут все на меня смотрите, как на дурака» характерна для 90 процентов ветеранов. Но это неизбежное зло. Нужно просто знать основные красные флаги, после которых надо начинать реагировать.

Когда однозначно требуется психологическое вмешательство?

Если человек может представлять опасность не только для себя, но и для окружающих. Это может быть ярко выраженная форма расстройства, например, когда человек разговаривает сам с собой или ощущает присутствие рядом людей, которых рядом заведомо быть не может. Это уже сигнал, Mayday, тут уже надо реагировать.

Характерными признаками нарушения психики, которые требуют обращения за помощью, также являются агрессивная реакция на попытку разбудить человека, на появление со спины. Все это говорит о том, что у человека есть определенные нарушения. Некоторые поведенческие стереотипы требуют внимания, например, если человек принципиально не садится спиной к двери.

Не обязательно звать санитаров с ОМОНом, грузить его в машину и везти в дурку, как говорится. Лучше поговорить с человеком, спросить его: «А ты отдаешь себе отчет в том, что с тобой что-то не то?» Это первый шаг. В абсолютном большинстве случаев нормальный, не потерявший связи с реальностью человек признается в том, что с ним что-то не то, но он не знает, что с этим делать.

Дальше все индивидуально. Тут невозможно дать какой-то рецепт. Но если человек готов к диалогу — это полдела, и дальше можно рассчитывать на то, что так или иначе его состояние будет купироваться. А если на это махнуть рукой, решить, что он перебесится, недельку попьет и его отпустит, — все закончится плохо.

Правильно ли я понимаю, что если семья видит, что ветеран начинает выпивать, то это тоже красный флаг?

Злоупотребление алкоголем — само по себе красный флаг, в том числе и в сугубо гражданской жизни. Но в случае с людьми, вернувшимися из зоны боевых действий, — это уже не только и не столько их проблема, сколько проблема окружающих. Потому что рванет обязательно. И здесь нужна какая-то реакция.

Вы сказали про поиск себя, но есть же еще денежный фактор. И спецконтингент, и все остальные военнослужащие получают довольно большие деньги. Когда СВО закончится, эти выплаты закончатся, человек вынужден будет мириться с той экономикой, которая существует сейчас, с рынком труда и зарплатами. Какова вероятность, что люди, которые привыкли к определенному уровню довольствия, спокойно адаптируются к тому, что денег станет меньше?

Совершенно очевидно, что экономическая ситуация не позволит никогда выровнять гражданские зарплаты с зарплатами в зоне проведения СВО. Но жить все равно как-то нужно. Я исхожу из того, что большая часть будет приспособлена. Да, они пройдут через сложный внутренний дискомфорт, депрессию, ломку, но приспособятся. Здесь просто нужно время. Других вариантов нет ни у общества, ни у государства.

То есть масштабного риска, что люди, которые привыкли решать вопрос силой, и этот вопрос захотят решить силой, вы не видите?

Какой-то процент, безусловно, может на этом сломаться и натворить дел. Но в общем и целом, люди будут мыслить так: «Да, я получал 200 с чем-то тысяч, теперь, дай бог, я получаю 100. Но если я сейчас пойду и хлопну инкассаторскую машину, то я поеду туда, где буду получать в лучшем случае на швейке или лесопилке две тысячи рублей в месяц». Все равно человек просчитывает последствия своих действий. И даже человек, который прошел войну, все равно не до такой степени отбитый, чтобы не смотреть вперед дальше, чем на день.

Как, по-вашему, должна выглядеть система трудоустройства ветеранов?

По возможности в госсекторе часть вакансий должна закрепляться за ветеранами, какой-то люфт специальностей и должностей должен быть зарезервирован. То есть безучастности со стороны государства быть не должно, но без принудиловки и без превращения трудоустройства ветеранов в наказание как для бизнеса, так и для госсектора. Нужно доносить, что 80 процентов судьбы ветерана и его дальнейшего трудоустройства все равно в его руках, блюдечка с голубой каемочкой в мирной жизни не будет. Не потому, что государство и общество сухие, жестокие и безучастные, а просто потому, что ни государство, ни общество не в состоянии эту коляску потянуть в той мере, как многим бы хотелось. Все равно нужна экономическая целесообразность.

По своему опыту могу сказать, что меня никто здесь с распростертыми объятиями не ждал. Понятно, я спецконтингент и мне, можно сказать, и так пошли навстречу, никто мне ничего не должен — я согласен с такой трактовкой. Но как минимум государство обеспечило меня раз в год бесплатной путевкой в санаторий, я получил удостоверение ветерана боевых действий, которое дает мне небольшие льготы. Для меня этого достаточно. Я осужден за экономические преступления, я представитель малого-среднего бизнеса, я ни на что и не рассчитывал. Для меня главное было — снять судимость, получить справку о помиловании и возможность приехать домой. Я вписался, и я никогда ничего от государства, от общества не ждал и никаких претензий ни к кому не имею.

Для многих людей, конечно, таких хороших стартовых позиций, как у меня при возвращении, нет. Это факт. Но если они приедут назад с иллюзиями, что я могу палец о палец не ударить, а меня здесь начнут на руках носить, будет гораздо хуже.

Сейчас существует уже довольно много программ, которые должны помогать ветеранам. Этого достаточно или нет?

Я полагаю, что в том виде, в котором это делается, этого достаточно. Потому что любая помощь всегда должна строиться на принципе не кормить человека рыбой, а дать ему удочку, чтобы дальше он ловил сам. То есть не искусственные велферы должны быть, а именно элементарные, базовые вводные: поддержать, подсказать, возможно, дать какие-то подъемные. Но дальше человек все равно должен так или иначе действовать.

И это не потому, что я противник социального государства и полагаю, что общество и государство ничего этим людям не должны — избави бог. Я не сторонник повторения фразы времен Афганской войны, что вас туда никто не посылал. Но дать человеку удочку вместо рыбы — эта схема эффективнее работает, в конечном итоге она приносит больше пользы самому человеку, чем гиперопека и создание искусственных неконкурентных условий для реализации. Вот этого не должно быть, потому что это и есть прямое развращение людей, превращение их в социальный балласт, чего бы очень хотелось избежать.

Тем не менее мы видим, что далеко не все пользуются этими возможностями помощи. Почему так происходит?

Не хочется разбрасываться громкими фразами, но это в общем и целом своего рода проблема общества как такового — переизбыток патернализма. Мне приходилось сталкиваться с такими людьми еще в лихие девяностые.

Такая вещь есть в нашем обществе, но это не проблема, порожденная текущей военной кампанией. Это бич и большой минус нашего общества в целом с корнями исторического характера, который так или иначе все равно нужно будет преодолевать. Ветераны — всего лишь часть общества, и зачастую многие из них демонстрируют те же самые модели поведения, что и люди, к СВО не имеющие никакого отношения.

Как вы считаете, государство со своей стороны должно будет как-то контролировать ветеранов?

Правовых оснований для этого нет. Введение таковых — тоже своего рода ящик Пандоры, который может иметь настолько непредсказуемые последствия, что вреда от такого механизма принудительного контроля может оказаться больше, чем от недосмотра за теми или иными индивидуумами. Так что я бы поставил на то, что обязательный контроль принесет больше вреда именно в стратегической перспективе.

Можно минимизировать проблемы, но невозможно их купировать полностью. И здесь мы снова упираемся в желание и стремление самого человека осознать, есть ли у него проблемы. Я вижу обязанность государства и общества в том, чтобы реагировать на запрос человека: «Дайте мне опору, дайте мне помощь». А сделать ставку на гиперопеку и принудительный контроль, на мой взгляд, будет ошибкой.