«В соседнем доме живет ведьма» Что происходит в таинственном лесу на севере России, где обитает почти исчезнувший народ — вепсы

Всего в 300 километрах от Санкт-Петербурга живет необычный малочисленный финно-угорский народ, который лаконично зовут вепсами. Они умудряются совмещать веру в хозяев леса, заговоры и колдовство с современным укладом жизни. «Лента.ру» отправилась в Вепсский лес совместно с проектом «Медиаразведка» от «Туту.ру» и выяснила, как сегодня живут люди, для которых лес является центром всех смыслов. В предыдущей части корреспондент знакомилась с оятскими вепсами — заходила в гости к местным жителям, слушала истории про обряды и разбиралась, как христианские традиции спокойно существуют рука об руку с языческими. Во второй части речь пойдет о попытках сохранить вепсскую культуру, а также о северных вепсах — более зажиточных и востребованных в Петербурге.

Язык, который увидели глазами

Однажды у 100-летней вепсянки бабушки Шуры спросили, какие два события за всю жизнь впечатлили ее сильнее всего. Первым оказался полет Юрия Гагарина в космос. Вторым — появление школьного учебника на вепсском языке.

Бабушка Шура объясняла это очень просто: до тех пор родной язык она только слышала и произносила, а тут впервые смогла увидеть его глазами. Такое событие действительно могло запомниться на всю жизнь.

Дело в том, что вепсскую письменность разработали после научной экспедиции 1931 года, и за несколько следующих лет для школ успели выпустить около трех десятков книг по разным предметам. Первый письменный период продлился совсем недолго — до 1937 года. Что произошло потом со школами и языком, становится понятно из историй старшего поколения.

Сегодня же вепсский язык сохраняется преимущественно благодаря тем, кто активно занимается восстановлением этой угасающей культуры. Некоторые жители часто говорят по-вепсски с туристами, а затем переводят свои истории на русский. А особенно инициативные, как, например, Валентина Васильевна Лебедева даже пишут книги о вепсском языке, рецептах, обычаях и нецензурных словах.

Изощренные способы обругать человека на вепсском языке

Еще одна необычная история с вепсским языком связана с Ладвой. Это удаленный куст деревень на берегах Ояти почти у границы Ленинградской и Вологодской областей. Ее называют коренной исчезающей деревней оятских вепсов, где хорошо сохранились элементы традиционной культуры.

С мобильной связью там все еще сложно. Из способов коммуникации — почти только стационарный телефон. Поскольку деревни разделены водой и по суше нужно идти несколько километров, пожилые жительницы разных частей Ладвы переговариваются друг с другом через озеро по рациям. Разумеется, на вепсском.

Дом Марипалны

Есть в Вепсском лесу и целый дом, где исчезающую культуру решили сохранять необычным способом. В деревне Средняя стоит небольшая галерея современного искусства «Дом Марипалны». Ее сооснователь Ирина Актуганова — куратор, искусствовед и музейный проектировщик; она называет создание «Дома Марипалны» очень личной историей.

Эта история начинается с женщины, которая при обычном развитии событий вряд ли получила бы галерею в свою честь.

Марию Павловну Смирнову в деревне звали Марьей Палной. Она не была знаменитой сказительницей, художницей или знахаркой, не вышла замуж и не оставила после себя потомства. Работала в лесу на окорке деревьев, долго жила в общежитии и только ближе к старости оказалась в доме брата в деревне Средняя. Марии Павловны не стало в 1992 году. Историю ее жизни создатели галереи позднее собирали по документам и воспоминаниям тех, кто ее знал.

Когда последняя хозяйка старой избы умерла, ее дом хотели продать на дрова. Но Актуганова выкупила избу буквально за несколько тысяч рублей. Вместо очередного исчезнувшего вепсского дома здесь постепенно появилась галерея.

Обычно человек вроде Марьи Палны по прошествии лет просто исчезал. Дом ровняли с землей, могила терялась, через несколько поколений никто уже даже не вспоминал имен таких людей. После них оставалось лишь место, на котором росла брусника.

Он объясняет, что создателям галереи хотелось запечатлеть именно обычную жизнь вепсов, поэтому дом назвали не в честь какого-то выдающегося каменщика или героя войны, а по имени трудолюбивой женщины, чья жизнь отражает жизнь рабочего класса. При этом внутри самой галереи Марье Палне посвящен лишь небольшой уголок — эту часть называют музейной.

Все остальное пространство состоит из объектов современного искусства. Когда нога только ступает в избу, отовсюду слышатся записанные в деревне звуки, из бочки доносится гром, на стенах висят полотна из ковров. А самая удивительная работа занимает место бывшей хозяйской кровати.

Вместо покрывала на ней растет мох. Там, где должна лежать подушка, установлен небольшой экран. В видео камера движется по пустому разрушенному дому: осыпается печь, горшки стоят без дела, людей давно нет. Затем возле печи появляется маленькое существо и начинает хозяйничать — переставляет вещи, суетится, словно пытаясь снова привести помещение в порядок.

У персонажа есть вполне конкретный этнографический прототип. Пячинрахкой — дух домашнего очага в вепсской мифологии, который обитает в печи до тех пор, пока в доме есть жизнь. В «Доме Марипалны» он существует уже в цифровом виде. Получается довольно точная аллегория: в избе, которую едва не разобрали после смерти последней хозяйки, люди снова ходят по комнатам, разговаривают и устраивают выставки, а за печью опять обитает Пячинрахкой. Только теперь — на экране.

На той же печи находится еще одна попытка сохранить исчезающее — код для изучения вепсского языка, написанный 12-летним мальчиком. Только если старый дом можно выкупить, отремонтировать и снова открыть для людей, то с языком все устроено сложнее. Он существует до тех пор, пока кто-то продолжает на нем говорить.

Со школами в Вепсском лесу тоже непросто. В небольших деревнях детей становится все меньше, учебные заведения закрываются, а оставшихся школьников приходится возить за несколько километров в более крупные поселения. Например, в Ярославичах собственной школы давно нет. Сейчас в деревне остался всего один ребенок школьного возраста, за которым каждый день приезжает транспорт.

При этом старая остановка продолжает стоять на своем месте. По рассказам местных, обычного школьного автобуса здесь уже много лет нет, но саму остановку раз в несколько лет все равно подкрашивают. На фоне пустеющих домов она выглядит почти как напоминание о времени, когда детей в деревне было достаточно для собственной школы.

Похожая история произошла в деревне Лукинской. Местную школу №14 закрыли в 2008 году, а еще через год перестал работать детский сад. Само здание школы при этом сохранилось, и теперь в ее истории может появиться новая глава, как и с домом Марьи Палны. По словам Ильи Желтякова, совсем скоро старая школа может стать новым проектом турклуба «Лес и ветер».

Камень, кормивший деревни

География вепсов не заканчивается ни на реке Оять, ни на границе Ленинградской области. Северные, или прионежские, вепсы исторически расселились уже за Свирью — вдоль юго-западного побережья Онежского озера, на территории современной Карелии. Поэтому поездка к северным вепсам начинается с воды. Чтобы попасть дальше к Онежскому озеру, автомобили вместе с пассажирами переправляются на пароме через Свирь.

За Свирью постепенно меняются и деревни. Северные вепсы в среднем жили зажиточнее оятских, а одним из главных источников денег для местных мужчин стал камень. Если жители деревень на Ояти чаще занимались земледелием, работали с лесом и уходили на заработки плотниками, то прионежские вепсы прославились как каменотесы. Их труд хорошо оплачивался, особенно с началом больших строек в Петербурге.

Заработанное возвращалось в деревню вместе с мастерами. У северных вепсов раньше появились большие многокомнатные дома, а около четверти сохранившихся старых построек были двухэтажными. Размер избы вообще мог служить довольно прозрачным намеком на финансовое положение семьи. Исследователь В.В. Волков, побывавший здесь в 1946 году, записал объяснение одного из местных жителей: большие дома строили в том числе для славы — чтобы было видно, что семья не без денег.

По словам Ильи Желтякова, иногда желание показать достаток доходило до деталей, которые в глухой прионежской деревне выглядели почти вызывающе. Состоятельные хозяева могли покрыть деревянный дом листовым железом. Это все равно что иметь «Майбах».

Кроме того, у северных вепсов были дорогие керосиновые лампы с гравировкой, которые некоторые семьи заказывали из Англии. В начале XX века керосиновые лампы действительно вошли в быт вепсских домов, а в богатых многокомнатных избах северян появлялись и другие почти городские вещи — зеркала в рамах, окованные железом сундуки и печи-голландки.

Источник этих денег во многих случаях буквально находился под ногами. Прионежье богато декоративным камнем. В Шокше добывали малиновый кварцит, неподалеку от Рыбреки — темный габбро-диабаз. Следы местных разработок можно найти за сотни и даже тысячи километров от вепсских деревень.

Из шокшинского кварцита делали архитектурные детали для Петербурга, его использовали при строительстве Мавзолея Ленина и для саркофага Наполеона в парижском Доме инвалидов. А из прионежского габбро-диабаза изготавливали мостовую шашку и брусчатку. Именно этим камнем мостили в том числе Красную площадь в Москве и Дворцовую площадь в Петербурге.

Одному выходцу из Шокши удалось продвинуться значительно дальше обычного отходника. Марк Пименов родился в крестьянской вепсской семье, перебрался в Петербург, стал купцом первой гильдии и одним из крупных строительных подрядчиков своего времени. В 1841 году его артель вепсских мастеров строила Аничков мост через Фонтанку. Пименов также работал над петербургскими мостами, набережными и укреплениями Кронштадта.

Связь с Петербургом после этого неожиданно обнаруживается уже не в камне, а снова в дереве. Мужчины возвращались домой не только с заработком, но и с насмотренностью. На фасадах прионежских домов появились волютные наличники — резные завитки, в которых исследователи видят переработанные элементы столичного барокко.

Копировать город буквально вепсские плотники не стали. В центре композиции наличника нередко помещали женскую фигуру, похожие изображения встречались и в местной вышивке и воспринимались как обережные. Получалось, что петербургское барокко сначала бросалось в глаза деревенскому мастеру на заработках, а затем возвращалось с ним к Онежскому озеру и превращалось в деревянную берегиню над окном.

Храмы с чешуей и скрытые от глаз часовни

Особенно виртуозно местные плотники работали с деревом не в жилых домах: в Прионежье сформировалась собственная традиция храмового строительства. Церкви здесь старались вытянуть вверх, усложняли их силуэт, ставили один объем на другой и придумывали довольно хитрые конструкции кровель.

Один из самых удивительных примеров можно увидеть в деревне Родионово у Юксовского озера. Это деревянная церковь Георгия Победоносца, которого в этих местах называют Егорием Храбрым.

Одни источники датируют постройку 1493 годом, другие — 1543-м; достоверно известно, что в 1632 году церковь перестраивали. Поэтому утверждать, что весь нынешний сруб простоял здесь со времен Ивана III, не осмеливаются. Но так или иначе, это один из древнейших сохранившихся деревянных храмов России на историческом месте.

Возраст особенно плохо укладывается в голове рядом с самим зданием. В конце XV века Колумб только добрался до Америки, а на берегу небольшого северного озера плотники уже собирали из бревен церковь, часть которой дожила до XXI века.

Самая заметная деталь снаружи — деревянная «чешуя». Небольшую главу покрывает лемех: короткие осиновые дощечки с фигурным краем, которые укладываются рядами одна на другую. Дерево здесь выполняет работу материала, для которого в городской архитектуре давно использовали бы металл.

Совсем иначе выглядит храм Димитрия Солунского в Щелейках, построенный в 1783 году. Он значительно моложе, зато куда сложнее по силуэту: многоглавая церковь соединена с шатровой колокольней деревянным переходом, а ее верх образует так называемая крещатая бочка — две пересекающиеся бочкообразные кровли. На их концах и в центре поднимаются главы. В результате с разных точек храм выглядит немного по-разному и совсем не напоминает привычную прямоугольную деревенскую церковь.

Вообще размер вепсского места для молитвы мог варьироваться от такого сложного сооружения до буквально нескольких квадратных метров. Например, в Шондовичах среди леса встречаются совсем крошечные деревянные часовни. Снаружи одна из них выглядит скорее как старая хозяйственная постройка или уборная: потемневший сруб, простая крыша, никаких сложных украшений. Стоит открыть дверь — и внутри обнаруживается тесная комната с иконами и свечами, где помещается всего один человек.

С архитектурной точки зрения часовня действительно устроена гораздо проще церкви. В ней нет алтарной части, поэтому там не совершается литургия; такие постройки позволяли жителям удаленных деревень собираться для молитвы даже там, где не было постоянного священника.

Небольшие часовни в вепсских деревнях часто строила и содержала сама община. Некоторые появлялись «по обету» — после пожара, неурожая, гибели скота или необычного события. Кроме того, рядом с часовнями могли совершаться и другие практики — например, водосвятные молебны, после которых жители купались в Ояти или Сарозере.

Трава от всех болезней

На этом чудеса Вепсского леса не заканчиваются. Последняя обязательная часть программы — беседы у травницы Татьяны, которая живет в Винницах. Ее дед был травником и знахарем и в детстве не один раз ставил ее на ноги старинными вепсскими обрядами. Сама же Татьяна большую часть жизни сознательно держалась подальше от семейного занятия, пока сильно не заболела.

«Врачи отказались от меня, химиотерапия уже не помогала, меня просто отправили домой умирать. Когда я вернулась из Петербурга в родное село, мама принесла с болота какой-то корень, я его пропила и с тех пор за 30 лет больше ни разу не болела. Даже ковид меня не взял», — вспоминает она.

Речь идет о сабельнике — растении, которое, по словам Татьяны, буквально может излечить от всех болезней. Растет сабельник исключительно на болоте и для приема внутрь его можно выкапывать только в один определенный день поздней осенью — обычно где-то между концом октября и началом ноября. Каждый год дата меняется.

К этому времени у Татьяны уже огромная запись — желающие выпить волшебный отвар начинают вставать в очередь еще с октября. Когда трава собрана и приготовлена к употреблению, Татьяна рассылает ее по всем городам России. При этом травница предупреждает — пить сабельник просто для профилактики нельзя. Ровно как и с волшебным камнем в Ярославичах — его магические свойства доступны лишь тем, кто уже отчаялся и по-настоящему молит о помощи.

Для других у Татьяны в арсенале огромное количество других растений. Собирать их она выходит после одиннадцати утра, когда уже сошла роса. Потом развешивает травы на чердаке или втором этаже — там, где нет прямого солнца и хорошо гуляет воздух. Некоторые листья ферментирует, а позже распределяет всю продукцию по пакетикам и продает на сайте.

При этом Татьяна старается сверять семейный опыт с современными исследованиями по ботанике: читает научную литературу и даже общается с учеными. Однажды ее посещал кандидат биологических наук и специалист по микробиому Дмитрий Алексеев. По словам травницы, ему настолько понравились полезные свойства растений из Вепсского леса, что он начал использовать их в своей косметической продукции вместо алтайских, а также исследовать в лаборатории.

Однако здешние травы ценны не только целебными качествами. Помимо всего прочего, они обладают магической силой, а именно — обережной. Например, из лилейника и рогоза Татьяна мастерит кукол и небольшие панно, а возле входа для защиты от темных сил вешает чертополох.

«Дело в том, что в соседнем доме живет ведьма. Я от нее защищаюсь, — спокойно рассказывает Татьяна. Но вы не пугайтесь. Как говорят в наших местах, магия этой сказки действует только на тех, кто в ней живет и в нее верит».

Беседы у Татьяны в очередной раз доказывают, что в Вепсском лесу можно столкнуться с чем угодно. Сегодня эти деревни находятся в очень разном состоянии. В одних еще можно услышать родной язык на улице, в других зимой остаются всего несколько постоянных жителей, а некоторые существуют уже только как урочища на старых картах. Поэтому вопрос о том, что именно здесь удастся сохранить, пока остается открытым.

Зато точно понятно одно — говорить об этой территории только в прошедшем времени пока рано.